Такие люди, как Валентина Ивановна Малахова, никогда не стареют. Они просто не умеют этого делать. В них заложена невиданная жизненная сила сродни той, что заставляет траву пробивать бетон на пути к солнцу. Вот  и на неудачный вопрос журналиста о возрасте ветеран войны отвечает:
– Женщине столько лет, насколько она сама себя чувствует. Лично мне сейчас – восемнадцать. И действительно, невозможно сказать, что эта отнюдь не покрытая морщинами женщина пережила страшные годы войны и ещё более страшные годы блокады Ленинграда, где она продолжала делать все для того, чтобы приблизить победу нашей Родины над страшным врагом.
Валентина Ивановна ушла на фронт в шестнадцатилетнем возрасте. Желание биться с врагами заставило её даже пойти на обман.
– Тогда столь юных в армию не брали, вот я и сказала, что мне восемнадцать, а была я девушка довольно рослая, так что мне поверили, однако затем попросили, чтобы на следующий день мы принесли наши паспорта. Вот тогда обман и раскрылся. Вместо фронта меня отправили на курсы медсестер.
Однако война не щадила никого. В том числе и тех, кто, невзирая на опасность, стремился спасти жизнь очередного солдата. В боях за жизнь Валентина Ивановна была дважды ранена, получила контузию и обморожения:
– В начале войны носили раненых по двое, а когда начался голод, тогда нужно было уже вчетвером таскать – настолько сил не было. Идешь и терпишь. Холод, усталость, головокружение от голода и только одно желание – чтобы пальцы не разжались, и донести бы раненого до места, где ему помочь могли. Вот однажды в лютый мороз тащили одного, донесли, слава Богу, нужно носилки отпускать, а я не могу – пальцы к ручкам примерзли.
О голоде, царившем в Ленинграде во время блокады, Валентина Ивановна рассказывает с неохотой:
– Сначала давали 125 граммов хлеба в сутки, а детям ещё и 200 граммов сахара на месяц выдавали. Однако потом пришлось сахар отменить. Для того, чтобы поесть, лазили на передний край за «хряпой» – листьями уже собранной капусты, оставшимися в поле. Из этого борщ варили. Тогда поели всех – кошек, собак. Иной раз даже случаи людоедства были. Когда мука на складе закончилась, обметали все стены и потолки мельниц и из этой смеси пыли и муки пекли хлеб.
Однако, даже не смотря на голод и ужасы войны, ленинградцы оставались верными себе и своей врожденной культуре:
– Топить печи было нечем, но ухоженные деревья с красивой формой никто не спиливал. В самый разгар блокады собирали музыкантов, немного подкармливали, чтобы они могли инструменты держать в руках и играли симфонию Шостаковича. Играли ещё и в футбол, и пусть футболисты почти пешком ходили, но для города это признак того, что он ещё не сдался и сопротивляется, и, самое главное – живет, это было очень важно. Вся страна пыталась нам помочь, но чем тогда помочь можно было? Только добрым словом. Вот и шли письма с поддержкой изо всех уголков страны. Широкую известность в Ленинграде получили стихи Жамбыла Жабаева “Ленинградцы – дети мои”. Уже потом, помня ту поддержку, которую получили из Казахстана, мы с мужем решили отправиться на поднятие целины. Так и оказались в Казахстане.

  Газета «Өскемен»